prihojanka

Лучший: Никогда ничего не бойся.
Худший: Делай как я тебе говорю.

А на следующее утро на холме они увидели еще одного льва.
Он пришел не один: с ним было еще две взрослые львицы и семь львеят разных возрастов. Целый маленький прайд без своей территории! Львица Феникс быстро оценила ситуацию и встала в боевую стойку. Она не отдаст им свою землю! И уж во всяком случае, она обещала Зигмунду защищать границу этой части земель.
Лев подошел к львице вместе с обеими львицами, приказав только львятам постоять поодаль.
- Я лев Тварольд, достопочтенная львица Феникс! – неестественно громко и нарочито проговорил лев. – Я решил поселить свой прайд на этой земле, и мы шли довольно долго, а потому очень голодны. Правда ли, что здесь иногда появляются люди, львица?
- Я хозяйка этой земли, Тварольд, и не хочешь ли ты спросить моего мнения о том, будешь ли ты жить здесь со своим семейством? Прежде чем беспокоиться о людях, побеспокойся о львах, проживающих здесь и приходящих сюда.
- Львица, ты в своем ли уме? Я знаю, что в твоем прайде нет льва, я пришел заселить эту территорию, как ты смеешь спорить со мной? Впрочем, если ты обещаешь охотиться для меня не хуже моих львиц, я, может быть, даже разрешу тебе остаться здесь жить и оставить дочек на моей земле. Но учти, если ты будешь упрямиться, я задам тебе трепку не хуже, чем задал ее тебе Джеральд! Или ты думаешь, я побоюсь Зигмунда, льва без буквы «р», который не справился с одной единственной пришлой кошкой?
- Надеюсь, Джеральд сам рассказывал тебе о своей героической встрече со мной, Тварольд? Я покажу и тебе, какая трепка была мне задана в тот день, подойди поближе, добрый поборник львиных традиций. А вот, кстати, идет и мой молодая дочка Гордии вместе с дочками Вассой и Джерн. Гордии теперь глава прайда, и ты можешь с ним обсудить законы саванны. Я же поддержу его своими зубами разъяренной самки.
Тварольд молчал. Он не знал, каков в бою Гордии, но он видел раненного гиганта Моральда, пришедшего из этих мест, и Моральд никому не хотел рассказывать об этой странной семейке с сумасшедшей львицей во главе. Львицы стояли рядом и ждали его команды. Их не спрашивали, и они не смели лезть в разговор.
И тут подошел Гордии и сказал:
- Я не разрешаю вам поселяться на этой земле. Разговор закончен. Доброй охоты за нашей территорией, многоуважаемый Тварольд.
Пришлому льву было нечего ответить. Его не оскорбили, но и ему не разрешил остаться здесь глава прайда. Место занято, и можно сразиться за него, но кто знает, чем это кончится. А еще этот странный Зигмунд по соседству, и люди, которых он видел неподалеку отсюда…
- Ну что же, - сказал Тварольд. – Мне не сказали, что в твоем прайде уже есть лев, львица Феникс. Извини и прощай, если тебе больше не нужны новые львята и ты готова жить до старости под властью сына в крохотной стае из четырех львов. Кроме того, ты мне не слишком нравишься как возможная жена. Пошли, мои дорогие девочки!
И львиная семья с достоинством удалилась.
Покой продлился не скоро, одиноким львам не давали покоя слухи о львице со своим прайдом и малочисленными львятами. Через три дня здесь появился лев Варольд. Он не просил остаться, он не командовал и не требовал от львицы ничего. Он просто пришел и сказал львице:
- Наверное, ты давно не охотилась со львом, Феникс. Предлагаю тебе оставить здесь детей на одну ночь и пойти со мной в джунгли. Мы славно поохотимся и поближе узнаем друг друга, а когда вернемся, уже будем думать, как жить дальше. Что ты теряешь? У тебя нет никаких обязательств перед львом из-за одной охоты вместе.
Львица никогда не бывала в джунглях. Она была еще молодой львицей, и ей было интересно попробовать поохотиться в джунглях, и она была не прочь принести детям какую-нибудь особенную добычу, что-то особенно вкусное. И Феникс согласилась пойти на охоту с Варольдом.
Вечером лев и львица оставили младших львят на старшего и отправились в сторону джунглей. Густые лианы переплетали здесь все, растительность была изумительно яркой и влажной в вечерних лучах солнца. Но львам было негде спрятаться, они старались вести себя тихо, но они были массивны и тяжелы для джунглей, и невольно шумели в густой растительности, и все живое разбегалось и пряталось при виде этой странной пары. Львица стала недоумевать, зачем они пошли в джунгли, ведь здесь нет условий для охоты львов, и как Варольд собирается удивить ее добычей, когда все звери там очевидно скрываются от них, не оставляя шансов?
И вдруг среди ветвей она заметила двух людей, сидящих на небольшой поляне среди зарослей. Они не были раскрашены или одеты в повязки на бедрах, у них не было перьев. Они были одеты в серые одежды, покрывающие все тело, и из их ртов торчали трубки, из которых шел дым. Они негромко разговаривали и не смотрели по сторонам, словно были в безопасности. Неподалеку от них суетился обычный человек с перьями на голове, и он-то мог заметить львов в любой момент. Варольд смотрел на людей хищными глазами, и ждал, когда обычный человек уйдет, а эти двое, легкая добыча со странным цветом кожи, останутся одни.
Львица Феникс нападать не хотела: люди слабые животные, но у них не только есть ружья и копья, они еще и никогда не бросают сородича в опасности. И даже если им удастся убить этих людей – а ведь Варольд привел ее сюда как раз для того, чтобы напасть на обоих одновременно – их соплеменники будут искать именно их двоих! И именно их убьют просто за то, что они знают вкус человеческого мяса, и просто для того, чтобы эти львы помнили о слабости человеческого животного только посмертно, в своем львином раю.
Львица развернулась и пошла прочь. Человек с перьями на голове засвистел, заметив ее, и они оба побежали прочь. Копье застряло в зарослях на безопасном расстоянии, но им пришлось прибавить ходу, потому что оба заметила в ветвях деревьев гепарда, а это было не менее опасно: хищники саванны и джунглей обычно не мешают друг другу, но и не нарушают территорий друг друга. Такая встреча не предвещала ничего хорошего, хотя и была довольно необычной.
Львица выскочила из джунглей и зарычала на Варольда, давая знак больше не подходить к ней и не пытаться иметь с ней дело. Варольд презрительно рыкнул на нее и пошел в заросли кустарников. Вдруг львица Феникс присела в траве и замерла: на свист человека со всех сторон леса выходили люди в повязках и головных уборах из перьев, и они преследовали Варольда! Значит, этот лев уже был замечен в убийствах людей, и они не оставят его в покое. Разум львицы Феникс мутился от ужаса: если люди решат, что и она человекоубийца, нет спасения ни ей, ни ее львятам!
Один из людей проскакал большими прыжками в нескольких метрах от нее, не заметив львицу, и побежал за остальными охотниками. Ей ничего не стоило сейчас напасть на него и убить… вернее сказать, это стоилобы им обоим жизни. Львице даже не пришло в голову напасть, она затаилась и ждала, когда уйдут люди.
«Неужели эти двое в серых одеждах были приманкой людей для поимки Варольда?» - промелькнуло в голове львицы, медленно отступающей вдоль границы джунглей к саванне, а потом и к родным землям… Утром львята обнаружили мать мирно спящей рядом с ними, и лишь вздрагивающие ноздри ее выдавали волнения, которые пережила она этой ночью. Гордии неодобрительно покачал головой и пошел помечать территорию.
Зигмунд задержался на минуту в этот вечер, обходя свои границы и еще чтобы убедиться в безопасность своей чужой львицы прайда непокорной Феникс. Он сказал, что Варольда убили люди, и что саванна шумит о том, что Варольд приходил охотиться на людей не один. Лев больше не сказал ничего об этом случае, но если бы львица могла покраснеть, она выглядела бы сейчас как пристыженная человеческая девчонка.
А уже на утро здесь появился новый лев.
Его звали Воля. Лев без буквы «р». Вчера Зигмунд говорил и о нем. Лев прогнал его со своей территории без боя, они просто поговорили. Но Воля вежливо заявил, что уйдет не ранее, чем поговорит с львицей Феникс. Зигмунд разрешил, запретив ему только охотиться.
Никакой не сильный, не мудрый и не огромный, просто лев без буквы «р» в имени. Он спустился с холма, волоча за собой небольшую шимпанзе. Как лев мог поймать обезьяну, не мог сказать никто. Но только, подойдя ближе, он отдал эту обезьяну львятам и сказал:
- Приветствую тебя, львица Феникс. Я принес немного мяса твоим львятам и прошу тебя позволить мне остаться на этой земле ровно семь дней. Потом или я уйду прочь, или останусь навсегда, живым или мертвым. Надеюсь, твои молодые львы не будут за это слишком строги к тебе?
- Зачем тебе мой прайд, лев без буквы «р»? И зачем тебе я? Не нашлось другой земли и других львиц? Откуда ты вообще взялся, вольный лев Воля?
- Я пришел от людей, львица, они снимали со мной фильм, и мне удалось скрыться от них. И еще, я видел Ричарда, он и рассказал мне о тебе. Но прости, Ричард не вернется. Люди посадили его в самолет, а с небес еще никто не возвращался. Прости еще раз, но я должен был сказать это тебе.
- Зачем ты сказал мне о Ричарде, если отнимаешь своими словами надежду? – спросила странным голосом Феникс. – Чтобы гарантированно занять его место? Я не верю тебе, хотя, если ты и говоришь правду, тебе это не поможет, уходи прямо сейчас.
- Прости снова, львица, но Зигмунд позволил мне поговорить с тобой, а ты позволила мне провести здесь семь дней, коль скоро моя обезьяна была принята тобой и уже поедается твоими львятами.
Львице нечего было ответить, она не отвоевала добычу у льва, а приняла ее как добровольное приношение. И на самом деле она действительно не хотела, чтобы лев ушел прямо сегодня. Она могла рыкнуть на дерзкого самца и прогнать его немедля, без объяснения причин. Но ей вдруг понравилась его дерзость, и… она так давно не ходила на охоту в паре со львом. Считать охотой безобразное путешествие в джунгли она не могла. Лев есть лев, пусть и без буквы «р». Но если этот лев думает, что мертвая обезьяна дает ему здесь какие-то права – пусть пока думает так, если он так глуп.
Феникс показала Воле место, где он мог расположиться на ночлег, и ушла укладывать спать малышей. Сказка сегодня была о самолетах и людях. Она была здорово не похожа на правду, люди в ней были слабыми и глупыми, и совсем не страшными, но в такую ночь Феникс не готова была воспитывать малышей и учить мудрости, она только хотела умерить их страх перед людьми. И свой.
Голос ее был сегодня печален и бархатен… А глаза, устремленные не на львят, а не на звезды, и Васса никому не рассказала никогда, что видела слезы в глазах могучей матери.
А наутро Васса заболела. У нее поднялась температура, ее трясло, и к вечеру она заметно похудела и осунулась. Это была малярия – сезон дождей, проведенный недалеко от болот, не прошел даром. Надежды не было. У львов нет больниц, и доктор Айболит никогда не бывал в этих местах. Васе предстояло умереть в муках, а мать могла только следить за тем, чтобы малышка не заразила братьев. Воля не сказал ничего, он просто взял львят и ушел с ними на охоту. «Странная охота львов, так не бывает», - промелькнула мысль у львицы.
Больше она ничего не успела подумать, потому что вдруг из зарослей справа вышли люди. С ружьями наготове, три бородатых человека. Львица встала в стойку и приготовилась прыгнуть на ближайшего из них. Шансов у нее не было, и убивать она не хотела, но она просто сделала первое, что пришло в голову – защитила детеныша. Раздался выстрел, у львицы Феникс помутилось в глазах, и мир исчез.
Когда львица пришла в себя, Вассы нигде не было. Ее сильно мутило, и не было сил подняться на ноги. Одно бедро сильно болело без видимых причин. Воля и сыновья лежали рядом и грели ее, потому что она была холодная и почти неживая, но все же дышала, и они просто ждали ее смерти. А что они могли еще сделать?
Львица взвыла от бессилия! Ее дочь! Она ненавидела сейчас и льва за то, что его не было в минуту опасности рядом, и молодых сыновей, за то что они лежали сейчас рядом и ничем не могли ей помочь. Горе несчастной большой львице Феникс, не сумевшей защитить маленькую львицу Вассу! Она рычала и кусала траву, она била лапами о землю, и другие львы отодвинулись и с горечью смотрели на нее.
- Это не я скрылся от людей, Феникс, - сказал Воля, когда львица немного пришла в себя и перестала кусаться и рычать. - Это они выпустили меня на волю недалеко отсюда, чтобы продолжать снимать свой фильм. Там в кустах я нашел и разрушил их аппаратуру, но она была здесь еще до того, как я пришел. Гордии сказал, что Моральд убил здесь буйвола. Я обследовал его кости и нашел веревку. Люди специально привязали здесь буйвола, чтобы привлечь львов, они не знали, что здесь уже жил прайд. И Моральд пришел на их приманку, а не к тебе на земли. Феникс, они наблюдали за вами все это время, и все время были рядом. И я не знаю, почему ни вы, ни я не заметили их. Прости, что в тот страшный час я не оказался рядом и не убил этих людей. Мне нечем оправдаться. Если ты скажешь, я уйду немедленно. Но я предпочел бы сначала убедиться в том, что ты попробуешь мяса антилопы канна, убитой твоим молодым сыном. Он сильный и храбрый охотник, львы, которые охотятся с несколькими львицами, не могут похвастаться такой сноровкой и меткостью удара. Возможно, ты тоже заражена малярией, и львы говорят, что именно мясо этой антилопы защищает от смертельной болезни.
Львица хотела снова укусить Волю за его слова, они цепляли в ней самые разные струнки ее души, душа болела и хотела защиты. И она бы укусила, но сил совсем не было. Львица погрузилась в забытье. И ей было не важно, заболела она малярией или нет.
Через несколько часов она очнулась и почувствовала себя немного лучше. Необходимо было встать и продолжить жить. Без Вассы, с чужим львом под боком и двумя львятами. Прогонять его она не хотела – ей было безразлично, кто теперь рядом и почему, и кто теперь будет метить территорию и выходить на охоту. Все потеряло смысл. Прошло несколько дней, и львица ходила потерянная и несчастная. Потом перестала ходить – легла и задумалась о жизни.
А Гордии и Джерн не беспокоили мать – они словно отселились в заросли в нескольких метрах от матери и целыми днями говорили о чем-то с Волей. Потом они уходили с ним куда-то за холм, охотились чисто мужской компанией (а в нормальном прайде такого просто не может быть), приносили мясо, кормили мать, заставляли ее встать и проковылять несколько метров вдоль места, где пропала Васса. Если бы сейчас Феникс могла думать о чем-то, кроме своего горя, наблюдать за сыновьями и пришлым львом, в ней, возможно, сыграла бы материнская ревность, настолько она показалась бы сама себе ненужной своим сыновьям, подрастающему львенку и молодому льву. Они почти не подходили к матери, разве что когда приносили с охоты еду. Они мешали ей своими предложениями еды, принуждением ходить… Она рычала и вяло покусывала самого назойливого из них. Тогда они просто говорили ей тихими голосами какие-то слова, она словно бы пыталась понять их и не могла понять, но потом безразлично клала голову на лапы и закрывала глаза.
Гордии ворчал недовольно и вяло ругал мать. За то, что она не охотится с ними, за то, что мало ест, за то, что погрузилась в себя, за то, что забыла своих остальных детей, словно любит и помнит одну только дочь, и даже вопрошал так же вяло, почему она не осталась тогда в старом прайде (ведь тогда бы их загрыз новый глава, и у нее осталась бы только ее любимая дочь). Он старался разозлить ее, обидеть, растормошить любым мыслимым или немыслимым образом, заставить проявить какие-то эмоции, вернуться к жизни. Но львица слушала его, иногда обиженно стонала и снова впадала в свое горе. Джерн убегал в траву и плакал бессильными детскими слезами. Воля смотрел, слушал и молчал. Потом снова смотрел, слушал и молчал. И снова смотрел, слушал и молчал. Потом уводил молодых львов прочь и они оставляли Феникс в покое.
Через некоторое время львица однажды молча встала и побрела за львами на охоту. Они выползли из-за холма, нашли стадо, заняли свои места. Мать залегла в засаде и в нужный момент напала на антилопу, когда Гордии вспугнул стадо. Промахнулась, упала, и Гордии и Воля были вынуждены кинуться на антилоп вокруг нее, разогнать их в разные стороны, чтобы стадо не затоптало львицу, которая, упав, не вскочила и не побежала в сторону, а просто вяло поднималась и не вставала. Джерн наблюдал все их куста и в ужасе зажмурил глаза, когда мать упала, промахнувшись, и больше ничего не видел. В это день он чувствовал себя сиротой и горько плакал даже тогда, когда охота уже закончилась, мама вернулась, а мясо было уже съедено. Но на следующий день львица Феникс подошла к нему и легла рядом, лизнула в соленый нос, и мир снова встал с головы на ноги, а солнце снова засияло в африканской вышине. А когда он уснул, мать проснулась вдруг от того, что услышала имя дочки, пробормотанное во сне маленьким Джерном. И Феникс поняла вдруг, что она не одна тоскует, и вообще – она не одна. И прижалась к львенку покрепче, положив большую лапу на маленькое теплое тельце.
Львица теперь стала, пожалуй, немного молчалива, но уже двигалась, что-то делала вместе со своим странными прайдом и привыкала жить.
Но одним прекрасным утром львы были разбужены звуками моторов машин, вскочили и были готовы бежать на безопасное расстояние. Даже львица вышла из оцепенения под влиянием чувства страха и заметалась. Но машины остановились вдалеке, и довольно быстро уехали.
И, чудо! Из пыли и дыма, оставленных ими, навстречу своей семье бежала живая, здоровая и невредимая молодая львица Васса! Она немного прихрамывала на ту же ногу, что и мать, но она была жива и здорова! А что еще было нужно матери? Счастливы были и молодой охотник Гордии, и младший весельчак Джерн. А как был рад пришлый лев Воля! Счастье вернулось в прайд непонятно с кем во главе! Львы прыгали и резвились в траве как обычные котята, гибкая красавица Васса уворачивалась от грубоватых братьев и мяукала, когда они цепляли ее ногу.
Когда страсти немного поутихли, молодая львица Васса рассказала, что и как случилось . Люди выстрели в мать, а ее взяли на руки и увезли в машине. Там ей кололи ногу, а когда она приходила в себя, не могла никуда уйти, потому что у нее не было сил, и она была в железной клетке, совсем одна. Она плакала об убитой маме и не хотела есть. Но потом пришла человеческая девочка и принесла ей молока. Она говорила голосом, похожим на ее собственный, и звала ее ласково-ласково. Васса согласилась поесть, а потом ей стало легче, люди подняли ее вместе с клеткой и привезли назад, в саванну. Если бы она знала, что ее мама жива, она не плакала бы так горько! Но теперь уже все позади.
И львица просто смотрела на свою дочь и была счастлива. А как же иначе? Львы тоже умеют любить. Не все, так же как и не все люди это умеют.
Но пора было охотиться. Гордии в нерешительности мялся и не хотел идти на охоту в северную часть территории. Потом, словно бы на что-то решившись, он сказал неестественно громко:
- Мама, я ходил вчера метить территории, и встретил на границе прайда одного старого льва. Ты не волнуйся так, мама, я не хотел говорить, пока ты была слаба, но говорю теперь. Да. Вернулся Ричард. Отец. Он живет там давно и не хотел, чтобы ты знала об этом пока не здорова… Но вчера он нашел на границе с джунглями двух львят без львицы. Они довольно забавные, но слабые, и им нужно молоко. Ну, хорошо… я встретил его не вчера, а неделю назад, или больше уже, чем неделю, а он просил меня пока не говорить тебе, а теперь... В общем, молоко нужно уже сейчас.
Львица Феникс уже не слушала его – она уже шла на северную границу.
Лев Ричард сильно постарел. Прошло больше года с тех пор, как они не виделись, но, уже будучи главой прежнего прайда, он не был слишком молод. Он лежал в траве, а львята тыкались в него, тщетно ища молоко. Это были две девочки, уже не слепые, но еще и не очень умелые и очень смешные. Матери не было, и мы никогда не узнаем, куда она делась и почему оказалась с львятами одна в саванне, и почему не смогла выжить.
Львица посмотрела на льва долгим взглядом, легла рядом и подтолкнула в правильном направлении малышей.
- Какие умные дети, - сказала медленно Феникс. - Они быстро разобрались, что им следует делать теперь.
И больше не сказала ничего. Лев молчал и смотрел на львицу. Он хотел бы многое рассказать своей львице, и многое спросить у нее, но не находил слов и просто лежал и смотрел. Остальные львы стояли поодаль и тоже ничего не говорили.
Малыши насытились и стали пристраиваться спать. Их новая мама взяла одного из малышей за шкирку и осторожно понесла туда, где у львов было лежбище. Львята рождаются весом чуть меньше двух килограммов, а эти казались еще легче новорожденных – им уже пришлось многое пережить за немногие дни своей жизни: сиротство, голод, одиночество… Ричард взял за шкирку вторую малышку и просто пошел следом за львицей. Они поравнялись, и просто шли и несли детей. Притихший прайд шел следом.
Ричард не стал главой прайда. Не захотел, сославшись на возраст. Его сын Гордии остался во главе этой странной семьи львов. Хотя у Ричарда и Феникс скоро родились еще львята – Тома и Джерри, а принесенные из саванны малышки тоже растут здесь же – Аврора и Аврелика, так их зовут. А Ричард, хотя и не стал царем, нашел свой талант в другом.
Каждый вечер львята теперь собираются вокруг старого мудрого Ричарда и слушают сказки. В них он рассказывает им о том, как он был у людей и о том, как у него прежде был другой прайд, в котором были совсем другие законы. Но каждый раз его сказки очень отличаются друг от друга, и никто не знает и давно не пытается узнать, что же из его повествований правда, а что просто сказка для маленьких львят. Иногда его сказки грустные и лиричные, а иногда они полны битв между львами, рассказов об охоте. Если сегодня мы присели бы рядышком послушать его рассказ, то в переводе с львиного языка мы могли бы услышать что-нибудь примерно такое:
- Как вы сами знаете, мои молодые охотники и будущее нашего прайда, традиционно в прайде лев не утруждает себя охотой. Поэтому наш ленивый лев Леопольд…
- Нет, не Леопольд, не лев без буквы «р»! – возражает какой-нибудь из львят.
- Хорошо, хорошо, наш ленивый лев Реопольд собрался поднять своих львиц на охоту и, обходя границы своих земель, нашел стадо антилоп гну.
- Антилопы гну у нас не водятся! – умничает другой львенок. – Они живут южнее.
- А с чего ты взял, дружочек, что мы рассказываем про наши места и местные прайды? Эта охота и была южнее, не у нас… Скажем так, далеко-далеко… и очень давно.
И лев Ричард довольно улыбается, глядя, как малыш присаживается опять и мостит свои лапы на спину сестрице.
- Так вот, Реопольд обнаруживает стадо антилоп гну, и велит львицам залечь в траве вокруг этого стада. Пара подрастающих львов идет с матерями, чтобы учиться охотиться и помогать им в случае чего. Когда все подкрались и залегли, лев неожиданно встает из травы и оглашает саванну громыхающим ревом! Звери в ужасе! Они видят льва и бегут от него прочь, прямо на лежащих в траве львиц. И львицы, сжавшись на миг, в прыжке настигают каждая свою антилопу. Те львицы, которые промахнулись, прижимаются к земле, чтобы не быть затоптанными спасающимся бегством стадом, а потом бросаются на помощь успешным львицам и добивают добычу.
- Ужас, какие смелые львицы, - вздыхает Аврелика.
- Ага, - как всегда, поддакивает ей Аврора: она хоть и немного старше и крупнее, во всем полагается на мнение более бойкой сестрицы.
А Ричард продолжает свой рассказ:
- Потом львицы берут свои жертвы зубами и тащат их ближе к лежбищу. Оттуда уже поспевают малыши, не участвующие еще в охоте. Сначала мясо пробует глава прайда: он ест, а все остальные львы смотрят и не прикасаются к пище, а если бы кто-то и решился, глава прайда запретил бы им голосом. Он вспарывает жертву и съедает сердце, печень и все самое вкусное и?
- Быстро портящееся! – отвечает Джерри. – А потом уже едят само мясо, и шкуру. Она не вкусная, но очень полезная, особенно для львят, которые хотят иметь большие гривы!
- Верно. А когда царь наедается, он допускает к добыче львиц: сначала тех, которые кормят львят молоком, затем всех остальных. Он внимательно следит за тем, чтобы молодые львы не слишком-то отнимали у львиц мясо, потому что они не хотят заботиться об его львятах, а желают только есть сами, даже те, которые не охотились.
- А почему они не охотились, а пришли все равно есть? – спрашивает снова кто-то из львят.
- Они львы, а не львицы. В прайдах так было заведено с незапамятных времен…
- Не перебивай, это все знают, и это было не в нашем прайде, - недовольно вставляет маленькая львица Тома.
- Потом, когда львицы и львята наедаются – а среди львиц иногда тоже находятся мамы, которые отнимают мясо у львят, пусть и не своих, и тогда царь сердито рычит на такую львицу, и она отступает… Так вот, когда львицы и львята наедаются, они отходят и ложатся отдыхать, а к добыче подходят старые и больные львы, и тоже едят. Потом, когда все львы сыты – а так бывает не всегда, а тогда, когда охота была удачной и добычи много – тогда к остаткам пищи приходят гиены и слетаются грифы, и доедают то, что осталось, обгладывают кости. Львы их не трогают – это не солидно. И потом – недоеденная пища будет гнить, и придется ее закапывать! Зачем? Пусть и собирателям падали что-нибудь перепадет.
Примерно в таком духе рассказывает Ричард, а львица Феникс, подойдя иногда полюбоваться на эту компанию, улыбается.
Но самой Феникс однажды он рассказал о том, как ему довелось оказаться в цирке, как его заставляли прыгать через огненное кольцо и как потом, когда цирк переезжал с места на место, он сбежал от людей, и вернулся в родной прайд…
- Но там никто не ждал своего царя, - признался Ричард. – Я был изгнан своими же львицами, которые боялись нового вожака и не пустили меня даже поговорить с Чарольдом, не то, что сразиться.
- Чарольдом? Но Джеральда победил Гарольд!
- Гарольд победил, но правил не долго – только до заката солнца. Чарольд подкараулил его на границах территорий и убил в бою без единого свидетеля. А потом пришел и возглавил прайд. И никто не посмел противоречить этому подлому и трусливому льву. И это был мой прайд! Видимо, я был плохим царем, моя Феникс. Одна из львиц сказала, что они не пустят меня, потому что они просто защищают свое счастье. И кто это сказал? Джама, львица, которой я позволял не охотиться, но у которой всегда было мясо! Что же, каждый выбирает свое счастье. А потом в саванне я узнал, что все же осталась одна львица, которая ждет его у границ с джунглями и людскими поселениями…
Сезон дождей прайд переживал уже в более многочисленном составе, и им было не так просто укрываться от дождя на границе саванны и джунглей. Но прайд не унывал, и главным заводилой веселья был сам Ричард. Однажды, когда дождь был таким сильным, что скрыться просто уже не получалось, он вышел на открытую площадку и позвал львят:
- Ребята, чемпионом будет тот, кто сильнее всех промокнет и при этом не заболеет. Бегайте, грейтесь и играйте!
Сами понимаете, отказавшихся не оказалось! А как думаете, кто победил? Джерн, озорной и резвый лев-подросток! А кто же еще?
Вот такой был сезон дождей. Но зато обошлось и в этот год без засухи, и не пришлось уходить со своих земель за стадами травоядных.
Да, и еще. Когда они вернулись после дождей на прежнее место, уже повзрослевшая Васса призналась маме, что полюбила с первого взгляда льва без буквы «р» Волю, в тот самый день, когда он пришел на их земли. А Воля, стоявший и молчавший рядом, добавил:
- И я.
Воля с радостью взял в жены красивую молодую львицу. Львица же Феникс тихо радовалась, что этот лев тогда, давно, не был ею изгнан в спешке с территории прайда. И удивлялась, как многословен был тогда Воля – как никогда после… Хотя, если бы мать спросили, кого бы она прочила в мужья своей дочери… Но никто не спросил, и мы никогда не услышим ответа мудрой львицы.
В сезон дождей случилось и еще одно событие. К прайду прибилась еще одна львица с двумя мальчиками-львятами. Она не говорила, откуда она пришла, но никто и не пытал ее такими вопросами. Пришла – оставайся, охотницей больше. И никто не загрыз чужих потомков, ведь в этом прайде так не было принято: здесь устанавливались новые законы. Хотя – как знать, какие законы будут в этом прайде дальше, ведь все законы и все традиции для себя мы устанавливаем сами. И они.
Да, и эта новая пришлая львица стала женой Гордии, и сейчас, когда мы покидаем эту семью и заканчиваем нашу историю, они как раз ждут малышей. Мы не знаем, будут это львы или львицы. Да разве это так уж важно? Дети – это всегда прекрасно.
Жизнь саванны и прайда продолжалась.
И вот еще что, напоследок: люди все-таки сняли свой фильм об этой семье. Они оставили тогда аппаратуру, чтобы спасти Вассу, и ее сломал рассерженный лев Воля. Но пленка уцелела – вот она, лежит у меня на столе, мои дорогие читатели. Но это уже совсем другая история.

Львица Феникс была всего лишь одной из жен львиной семьи – прайда. Обыкновенная львица прайда льва Ричарда, каких в нем было еще шесть, поскольку семья эта была не самой большой в саванне.
Ее львята Гордии, Васса и Джерн в этот день играли в травах саванны в великих охотников, впрочем, как и вчера, и всю прошлую неделю. Накануне, то есть вчера ближе к вечеру, у прайда была удачная охота, сразу четыре антилопы, убитые львицами, были разделены Ричардом по справедливости и съедены, поэтому все молодые львы, все львицы и даже все львята были еще сыты и довольны. В прайде пребывал мир, а пасущееся за холмом другое стадо непуганых антилоп не подозревало о том, что львы находятся неподалеку.
Молодые львы Гарольд, Чарольд и Джеральд (их было всего трое в прайде) возлежали в тени низкорослых деревьев и обсуждали философские вопросы, касающиеся устройства прайда и, соглашаясь друг с другом в том, что наступают времена обновления устоев львиных семейных кланов, кивали друг другу густыми гривами…
Вдруг послышался топот вспугнутых антилоп, а затем самые страшные звуки саванны – рокот двигателей машин: люди испугали антилоп и все живое вокруг. Львы замерли и прижались к земле, готовые в любой миг побежать прочь из этих мест, чуть ли не как стадо антилоп. Но машины приехали, немного постояли за холмом, там, где паслись только что бежавшие звери, снова поехали и рокот моторов стих. Еще какое-то время львы прислушивались и принюхивались, но потом жизнь вошла в свое русло: люди беспокоили не часто, и опасны были лишь те, которые останавливались в саванне или приближались.
Наступал вечер, охота не намечалась, Ричард отправился осмотреть границы прайда и пометить территории. Львицы ласково проводили главу семейства, а потом отправились укладывали своих львят спать. Жизнь шла своим чередом.
Львица Феникс рассказывала львятам сказку, когда за холмом раздался рык Ричарда – не тот грозный рык, какой он издавал во время охоты, а испуганный, изумленный, огрызающийся рев царя зверей. Сразу несколько львиц и львов метнулись на холм и замерли, наблюдая, прижавшись к земле, то, что творилось внизу. Ричард метался в крепкой сети, оставленной людьми, пытаясь вырваться, в бессильной злобе кусая металлизированные веревки. Издалека показались люди, в их руках были ружья, а звуки моторов приводили в ужас львов, и они не смели прийти на выручку вожаку. Люди подъехали и выстрелили в Ричарда в упор, он взвыл от боли и затих, а люди положили его в черноту фургона и уехали, сопровождаемые взглядами беспомощных царей зверей – львов. Прайд осиротел в один миг.
Молодые львы больше не смотрели друг на друга миролюбиво и не кивали друг другу гривами, и каждый теперь был готов вступить в бой с другим за главенство в прайде. Ночь опускалась на саванну, прайд замер в ожидании утра.
- Куда делся наш папа Ричард, - спросила маленькая Васса. – Почему он не пришел лизнуть нас на ночь, мама?
Львица не знала, что ответить, и сказала просто:
- Территория прайда велика, и папа Ричард задержался сегодня, охраняя ее.
Дети не поверили – мать говорила впервые таким тревожным тоном, и территория не была велика, это знали даже львята. Но взрослые львы – такие суровые и странные когда сердятся, и лучше просто самим смотреть и наблюдать.
Утром львы собрались на холм, чтобы решить, кто теперь возглавит прайд. Пришли все, кроме Чарольда и… Ричарда, увы. Куда делся Чарольд, никто не мог сказать, но теперь решавшийся вопрос упростился: Гарольд или Джеральд.
Оба льва были сильны, молоды, могучи, гривы обоих были ослепительно великолепны. Пожалуй, Гарольд был слегка более горд и заносчив, а Джеральд иногда бывал несколько нерешителен, когда обдумывал свои решения. Но… Львицы могли бы высказать свое мнение о том, кого они предпочли бы видеть во главе прайда, однако такого правила не было: должна была состояться битва, и сильнейший должен был возглавить прайд. Поскольку Чарольд ушел, его мнением также не интересовались.
Гарольд и Джеральд произнесли ритуальные предложения друг другу отказаться от главенства и признать сильнейшего царем, и оба также вежливо и учтиво отказались от предложенной чести. А дальше грянул бой двух молодых львов.
Все, что видела львица Феникс – как два молодых льва сошлись для поединка. Она легла и закрыла глаза и уши львятам, и просто ждала, когда все закончится. Глаза ее щурились, а насекомые пили слезу, катившуюся из одного из ее кошачьих глаз.
Израненный Джеральд уступил и ушел с холма прочь в саванну. Восторжествовавший Гарольд озирал победно свои новые владения. Теперь он должен был обойти свою территорию, а затем вернуться для того, чтобы изгнать или загрызть львят, принадлежавших к потомству льва-предшественника. Таковы были жестокие традиции львов из века в век. Зачем льву потомки предшественника, да еще те, которые могут потом выступить против него? Он вполне может обзавестись своими львятами, а уж если они потом будут претендовать на власть… что же, таковы законы саванны.
Львицы обсуждали тихонько предстоящие перемены. Не стоило беспокоиться тем львицам, потомство которых составляли девочки, самки: они были в безопасности, и могли когда-то стать образцовыми женами нового царя. Те же, у кого были львята-мальчики, самцы, сокрушенно качали головами, иные плакали.
И лишь львица Феникс сурово посмотрела на свои троих львят и, когда Джеральд скрылся за холмом, приказала тихо: «Встали и пошли за мной!» Она приняла решение уже во время битвы, и, по большому счету, было совершенно неважно, кто изо львов победит: для ее потомства разницы не было, а два львенка были дороже любых законов саванн. А сама она была львицей Ричарда, а не одного из дравшихся львов. И Ричард… может быть, он еще жив…
Притихшие львята, привыкшие к тиранической власти матери, встали и понуро побрели за ней. Добровольно опальная львица вывела с территории прайда своих малышей и пошла прочь. Не пристало львице решать что бы то ни было без приказа льва, и неясно было, на что она рассчитывала, покидая свою землю. Оставляя защищаемую львом территорию, куда она собиралась отправиться? Все земли вокруг были заняты прайдами других львов, и отовсюду ей предстояло быть изгнанной. Разведенные львицы нигде в саванне не были никому нужны. А ведь есть еще поселения людей, и там ее тоже никто не ждет. В прайде должен быть лев – а какой прайд с львицей во главе?
Ближайшая территория принадлежала льву Бернарду. Этот ленивый лев с трудом находил в себе силы каждый вечер метить свои территории, однако он был величественным, ласковым, а еще властным и могучим львом: его львицы боготворили его, а молодые львы-сыновья не смели поднять на него глаза. Львица Феникс даже не увидела Бернарда: львицы, издалека завидев ее, угрожающе завиляли хвостами, приближаясь, и одинокая львица обошла их прайд стороной, даже не пытаясь вторгнуться в него или сразиться с разъяренными самками.
Это собаки виляют хвостами, когда рады и приветствуют: если же виляет хвостом кошка, а особенно такая большая и дикая кошка, как львица, да еще и чужого прайда – это значит, она очень нервничает и сердита, и ничего хорошего от нее не жди. Даже если ты тоже львица, тоже сильная и взрослая львица. Ведь за тобой не стоит твой лев, и не стоит твой прайд.
Впрочем, историй, когда бы два прайда сходились для битвы и раздела территорий, львица Феникс не знала – обычно все же умным зверям хватало и уважения к чужому прайду, и понимания жестов друг друга, а кроме того и территорий для жизни: саванна велика.
Чья была следующая территория, Феникс не знала, но и здесь издалека ее завидели львицы чужого прайда, и ей не на что было рассчитывать. Львята проголодались, и ей пришлось поймать несколько мышей: охотиться на чужой территории было небезопасно. Впрочем, сейчас львицей двигал не страх перед опасностью, а ее культура, говорившая за соблюдение законов вольного народа львов. Найди свою территорию, создай свой прайд и пожалуйста, охоться, говорил закон.
Наступила ночь, и львица уложила малышей спать на границе двух прайдов. Завидев приближающихся львов - хозяев прайдов, львица прижалась к земле в зарослях сухой травы и велела детям затаиться. Один изо львов, глава дальнего прайда – его имени она не знала, почувствовал запах чужой львицы – ветер дул от нее к нему. Лев стал приближаться, и львица осклабилась навстречу ему. Лев заметил львят, и львица Феникс зарычала еще более неприветливо и замахала хвостом. Лев отвернулся и пошел дальше, предоставив чужой львице шанс переночевать на границе его владений. Но львица знала: если завтра в это время он встретит ее здесь снова, он будет вести себя совсем иначе…
Гордии спросил мать, закрывая усталые глаза, когда она уже рассказала им сказку о великом Ричарде и уложила спать:
- Мама, куда мы идем? Никакой прайд не примет нас, а если и примет тебя, не примет нас. На что ты рассчитываешь?
Львица Феникс сказала неуверенно:
- Я слышала, в саванне где-то живет трусливый лев Зигмунд. У него даже имя без буквы «р», и можно сказать, он почти и не лев, а львица, так он робок и слаб на своих землях. Впрочем, и львица бывает робка и слаба только тогда, когда она с беспомощными львятами одна, без прайда. Но его территории огромны, потому что в той стороне живет мало львов, и земли близки к людским поселениям. Говорят, этот лев даже метит всю свою территорию не каждый день, так она велика. Иногда люди приходят на его землю и стреляют из ружей, и тогда весь его прайд сбивается в кучку вблизи джунглей и пережидает опасность. Но лев Зигмунд не уводит оттуда свой прайд, никто не знает – почему. Я сражусь с ним и его львицами и, может быть, отвоюю у него часть территории. И мы останемся там жить… Если только Зигмунд существует: откуда в саванне львы без буквы «р» в имени?
- А разве бывают еще такие одинокие львицы с львятами и без прайда? – спросила маленькая Васса.
- Иногда бывает одинокой и львица, принадлежащая прайду. Когда наступает засуха, моя милая, травоядные уходят туда, где еще не высохли и не погибли травы. А если еда уходит, прайду следует идти за ней: туда, где есть травы и еда. И горе той львице, которая в это время оказалась со слепыми львятами: она не может следовать за прайдом, а прайд не может остаться с львицей из-за ее львят и жертвовать всеми ради ее пары-тройки малышей. Они уходят, она остается. Иногда с ней остается один из ее сыновей предыдущего помета… но не каждая мать так счастлива, чтобы вырастить такого благодарного сына. Если такая львица – одна с малышами или вдвоем с молодым сыном – выживает, она находит свой прайд с подросшими малышами, или дожидается его возвращения на свои территории по окончании засухи. Случается и так, что молодой лев не пускает обратно свой прайд и основывает свой. Тут уж все зависит от его силы и силы старого вожака: ему может достаться часть старых владений прайда, может и целая территория, а может быть и так, что такого дерзкого молодого льва вовсе изгонят с этих земель или из прайда, вместе с матерью и малышами, пожелавшими примкнуть к новому царю. Если мать-львица покоряется сыну и признает его новым царем, а новый царь не смог выстоять в битве за территорию – она опальная львица, и она должна уйти.
- А ты не боишься быть опальной львицей без прайда? - тихонько спросил Джерн.
Она положила голову по-кошачьи на лапы и прикрыла большие раскосые глаза. Она не ответила ничего. Ночь – время охоты для голодного прайда. А одинокая львица на территории чужого прайда должна вести себя тихо-тихо. А оставленный без ответа львенок – думать сам.
На рассвете безльвиный прайд тихо поднялся и пошел дальше. Львята хотели есть, и необходимо было решиться на охоту в чужом прайде – одними тушканчиками и мышами не накормишь троих подрастающих львов. Завидев вдали небольшое стадо зебр, львица напряглась. Подкрасться к стаду и напасть на зебру в одиночку было опасным делом, куда как проще было бы сделать это со своим прайдом… Но была еще и другая опасность – львы другого прайда могли увидеть ее во время этой охоты и отнять добычу. И дело даже не в столько том, что охота потеряет смысл, и львята останутся голодными, но и в том, что безопасность самой львицы и малышей была в этом случае сомнительна.
Но голод и материнское чувство были сильнее, и львица Феникс решилась атаковать. Она оставила детей за холмом и осторожно стала обходить стадо слева. С той стороны паслась зебра, аппетитно прихрамывающая и неаппетитно худая. Поймать ее в одиночку было проще, вряд ли больная зебра сможет больно ударить копытами даже в случае неудачного броска. А ведь из десяти бросков львицы только четыре бывают успешными. У нашей львицы не было ни десяти, ни четырех бросков – только один. И львица стала подкрадываться именно к крайней худой зебре.
Если бы человеческие дети сейчас смотрели на львицу откуда-нибудь сверху из безопасного места (не опасаясь за себя, а просто наблюдая за поведением животного), они с удивлением бы заметили, как была похожа эта охота могучей львицы на большую зебру на то зрелище, которое доводилось им видеть у себя во дворе: когда дворовая кошка из кустов подкрадывалась к голубю.
Прижимаясь к земле и прижимая уши к голове, двигаясь бесшумно и плавно, львица выползала из кустарника сквозь траву и замирала в волнении. В какой-то миг она собралась в пружину и бросилась на примеченную зебру, схватила ее за хребет и обрушила на землю. Зебра захрипела, слабо отбиваясь, и в страданиях забилась в предсмертных муках. Ее грустные глаза выражали уже не стремление выжить, а смирение перед жестокими законами Природы. Но в прерии голодный сильный съедает вкусного слабого. И никакая человеческая жалость не поможет ему, увы.
Остальные зебры в ужасе отпрянули и побежали прочь, бросив подругу и поднимая копытами шум и пыль. И даже маленький зебренок в ужасе бежал прочь, а его отец подгонял его властным криком, вмещающим и ужас: «Беги!»
Львица добила зебру и замерла, оглядываясь вокруг. Ей было не до жалости к зебре – такие мысли даже не приходили ей в голову.
Так и есть! На холме с противоположной стороны от того холма, где остались дети львицы Феникс, стоял огромный лев и смотрел прямо на нее. Рядом и чуть сзади стояли две львицы и сердито помахивали, казалось бы, отяжелевшими хвостами. Львица приготовилась к схватке. Запах крови заставлял ее ноздри вздрагивать, она была голодна и хотела бы успеть схватить несколько кусков мяса пока враги еще не приблизились, а молоко в ней приливало к сосцам от голода и желания насытиться и насытить своих детенышей. Но она не могла позволить себе есть перед схваткой: сытая львица тяжела и менее сноровиста, а голодная более отчаянна и подвижна. Львица гордо подняла голову и зарычала. Жаль, что это был не львиный рык, но ей оставалось издать те звуки, которые она могла.
Но странное дело: львы оставались на месте, и было видно, что лев что-то говорит львицам, сдерживая их. Потом лев спокойно пошел навстречу львице Феникс, а его кошки остались стоять на холме.
- Приветствую тебя, голодная гордая львица Феникс, - сказал лев, приблизившись. – Я лев Зигмунд, и я приглашаю тебя присоединиться к моему прайду. Саванна наполнилась слухом о львице, покинувшей свой прайд и мышкующей вдоль границ чужих прайдов. Мои земли велики, и одна львица с львятами не станут для них большой нагрузкой. Ты смелая охотница и преданная мать, и я хотел бы видеть такую львицу в своей семье. В прайде должен быть лев. Никто не тронет эту зебру, и ты можешь накормить своих львят и насытиться сама, не опасаясь моих прекрасных жен – вчера у нас была славная охота, и в прайде нет голодных львов, ты не обременишь никого.
- Благодарю тебя, о, добрый Зигмунд! Слова твои удивили меня – львицу, привыкшую к другим законам саванны. Я ожидала встретить здесь слабого льва на больших территориях и сразиться с ним, и отвоевать маленький клочок земли для своего племени. А встретила великодушного и мудрого льва, не только пощадившего беззащитных львят, не только не покушающегося на добычу одинокой львицы, но и предлагающего свое покровительство. Прости мою дерзость и позволь не принять твое предложение вступить в твой прайд: львица Феникс была львицей благородного Ричарда, а судьба его неизвестна. Позволь мне занять кусочек твоей земли и жить здесь с львятами, оставь львице Феникс свободу и прости ее непокорный нрав. Не могу обещать, что мы будем питаться здесь только мышами, но эта граница твоих территорий всегда будет под моей защитой, и ты можешь и дальше метить ее как свою.
- Но льва Ричарда увезли люди! Более того, они выстрелили в него на виду всего прайда! Как же ты можешь говорить, что судьба его неизвестна? Люди не пощадили мудрого Ричарда, и ты сама знаешь это.
- Когда-то львица Жертва, рожденная львицей Солнечный Зайчик, вернулась от людей живой. Да, она вернулась странной, и не смогла долго прожить в своем прайде, но она вернулась живая. Я подожду, возможно, и Ричард еще вернется и найдет меня, коль скоро саванна уже наполнилась слухом обо мне. А другие львицы пусть останутся с Джеральдом и любыми другими львами. Оставь меня здесь, Зигмунд, мне нужно жить и растить львят, и я никуда отсюда не уйду, не обессудь.
- Дерзкая львица! И ты не предлагаешь мне взамен ничего? – лукаво посмотрев на нее, Зигмунд огромной лапой провел по своей морде, словно бы очищая глаз от крутившейся вокруг мухи. – Ты хочешь занять часть моей земли и просишь уступить тебе часть добычи моего прайда, и не предлагаешь хозяину совсем ничего?
- У меня нет ничего, что я могла бы предложить тебе, Зигмунд. Все, что я могу предложить тебе за право жить на этой земле – это сразиться со мной, и в честном бою решить, есть ли у меня и моих львят право жить вообще, и тем более жить на земле, принадлежавшей твоему прайду.
Зигмунд огласил саванну хохотом, и птицы разлетелись в разные стороны, а отбежавшее довольно далеко стадо зебр подпрыгнуло на месте и замерло, выбирая направление для побега. Он ничего не сказал, а просто развернулся и ушел обратно к львицам. И львица Феникс видела, что Зигмунд не испугался ее, а просто молча восхитился ее дерзостью и позволил остаться. Как можно просить о любви или податях львицу, не забывшую своего льва и не забывшую, что за ее спиной за холмом сидят голодные и бездомные львята?
И львица Феникс позвала малышей призывным рыком. Они стали жадно есть еще теплое мясо зебры, и она ела вместе с ними, а некоторые куски отрывала и бросала рядом с собой, и львята подхватывали эти куски на лету и жадно проглатывали.
А дни потекли за днями. Львята росли, мать охотилась иногда, а потом играла с львятами и учила их всяким львиным премудростям. Никто из прайда Зигмунда не беспокоил их, и лишь вечерами Зигмунд появлялся и метил новую границу своего прайда. Он сам определил, сколько земли осталось прайду безо льва, и Феникс соблюдала эту границу, мысленно благодаря льва, который мог себе позволить уступить часть своей земли пришлой львице, не взяв у нее взамен ничего, кроме заблуждения саванны о том, что на этой земле живет трусливый лев, раз уж у него имя без буквы «р». Этот лев был смел и силен, но он не захотел демонстрировать силу той, которая пришла к нему готовой предложить битву. И ни одна его львица больше не махала хвостом при виде ее и ее львят.
Но однажды на границе ее прайда появился неизвестный лев. Завидев его, Феникс оставила здорово подросших малышей и пошла навстречу к границе территории, на холм, за которым в первый день прихода сюда лежали ее львята.
И что же увидела львица? Это был Джеральд: тот самый лев ее прайда, который проиграл битву в тот день и ушел в саванну. Он был худой, голодный и смотрел на львицу Феникс с интересом и надеждой.
Львица была рада видеть его: он напомнил ей львов ее прежней семьи, Ричарда и счастливую спокойную жизнь по правилам, заведенным с детства. Но она и не слишком радовалась его приходу: чего ждать ото льва, не только проигравшего битву, но и не нашедшего или не отвоевавшего себе земли в прериях и саванне, и даже не сумевшего сохранить здоровый вид? Они легли на вершине холма и долго говорили о чем-то. А Гордии, Васса и Джерн сидели внизу в высокой траве и ждали мать.
- Зачем пришел этот лев? - сказал Гордии. – У него нет своего прайда, и он может уговорить нашу маму стать его женой. Что будет тогда с нами? Он убьет нас или прогонит в прерию.
- Разве мама позволит чужому льву хозяйничать здесь, когда она так долго искала эту землю и так решительно боролась за нее с львом Зигмундом? – возразил Джерн.
Он так испугался в тот день, когда они пришли на свои новые земли, что спрашивал несколько раз брата и сестру, как и что было, а они, поскольку сами ничего не видели, каждый раз рассказывали ему о встрече мамы с Зигмундом с новыми и новыми подробностями. И вот уже в их историях мама сразилась с Зигмундом и отняла у него ногу зебры, которую он, было, схватил, чтобы утащить всю зебру и которая оторвалась от резкого рывка льва. А в другой раз львенку рассказывали, что Зигмунд прыгнул на маму, чтобы укусить ее за горло, но промахнулся, и мама помогла ему подняться с земли, и тогда Зигмунд понял, кто сильнее, и оставил их на этой земле. Что же оставалось детям, если мама не говорила им, что и как получилось, а только произносила что-то про то, что Зигмунд оказался не трусливым, а благородным и добрым львом, и никакой битвы не было! Конечно, сами они не видели, а разве станет она им рассказывать, как было на самом деле? Придумала им добрую сказку и твердит, будто не может выдумать что-то поинтереснее…
- А я хочу, чтобы у мамы все было хорошо, и пусть маму любят и защищают, - тихонько сказала Васса. – Хочу, чтобы в нашем прайде был лев, и чтобы в прерии отменили такой закон – грызть чужих котят. Или пусть меня грызут, а моих братиков не трогают.
- Ты что, хочешь, чтобы этот Джеральд здесь остался? – подозрительно поинтересовался Гордии.
- Нет, Джеральд недобрый, и ему не нужна мама. Он просто хочет прайд, свои земли и новых львят. А нас он прогонит, из-за Ричарда. И ты ему чужой, – ответила Васса и не объяснила свои мысли никак.
А Джеральд говорил в это время на ушко Феникс:
- Ты не можешь возглавлять прайд, тебе тяжело, и найдутся соседние прайды, которые прогонят тебя с этой земли. Я пришел и возглавлю твою семью, ты согласна, не так ли? И вернутся старые времена старого прайда, такие, как были при Ричарде.
- А что скажут об этом мои молодые львы? И что скажет на это моя маленькая красавица Васса? – лениво глядя вдаль, промурлыкала Феникс.
- Кто и когда спрашивал молодых львов до тех пор, пока в прайде есть глава? Гордии уже большой, и уйдет в прерию, как заведено, и там пусть командует и выражает свое мнение. А если он не подчинится, я покажу ему, что такое власть царя! В общем, не волнуйся, моя дорогая. А мы здесь заведем своих котяток, а Васса станет моей женой. Так было всегда.
- Рррррррр, - сказала львица Феникс и больно укусила Джеральда за шею. Встала, стуча хвостом о землю, и медленно стала надвигаться на льва, не сводя с него разъяренных кошачьих глаз.
- Ты что, я пошутил! Да… да как ты смеешь противоречить льву? Да с каких это пор львицы командуют и устанавливают порядки! Феникс, ты же львица, а не лев, как ты можешь! Ты что?
- Рррррррр, - повторила львица. Ее зубы и большая пасть промелькнули перед мордой Джеральда, лев отпрыгнул и встал в позу.
- Я покажу тебе, кто здесь лев, наглая кошка! – зарычал Джеральд.
- Рррррррр, - сказал появившийся из-за холма Гордии.
- Рррррррр, - сказала тоненьким голоском появившаяся из-за холма Васса.
- Рррррррр, - неуклюже прорычал появившийся из-за холма маленький Джерн.
- Рррррррр, - свирепо зарычал с вершины дальнего холма Зигмунд.
- Как ты безобразна и неженственна! - пробормотал злобно Джеральд, отступая к границе прайда львицы Феникс. – Дались мне твои злобные котята, оставайся здесь одна и сама себе будь и лев, и львица.
Хорошо, что льву удалось поужинать сегодня с львицей и ее котятами – ему предстоял далекий путь.
Так закончился этот день. Солнце зашло за горизонт, и пошел теплый тропический дождь. Дождь шел много дней, львы были вынуждены уйти на границу джунглей и саванны, и там нашли укрытие.
Львы тоже не любят воду, как и кошки, и они тоже не слишком рады дождям. Но величественная Природа равнодушна к любви и нелюбви своих детей. Она одинаково относится и к большим могучим хищникам, и к беззащитным травоядным, и к растениям, убивающим другие растения и даже зверей, и к тем растениям, которые сами пища для всего живого. Она просто живет по своим законам, и дает тепло, влагу и свет тому и так, как считает нужным, и если ты смог приспособиться к ее законам – ты живешь и оставляешь потомство на этой земле, а если не смог – ты безропотно погибаешь, уступая свое место другому. Не всегда более сильному, часто просто более упрямому и жизнелюбивому, мудрому и терпеливому, тому, кто в беде и радости сохраняет волю к жизни и уважение к законам Природы.
Когда пора дождей завершилась и львы вернулись на свое прежнее место, они не узнали свой дом: растительность ярким ковром покрыла саванны и редколесье, кустарники, даже не замечавшиеся львами прежде, встали густым низкорослым лесом, жизнь била здесь ключом, птицы летали над всем этим великолепием и ловили насекомых в воздухе. А сам этот воздух был так вкусен, что даже львица Феникс вдыхала его с наслаждением, а уж молодые львята просто пьянели от восторга и радости.
Но в этот же первый день чуть раньше них самих на их территорию пришел новый лев. Его звали Моральд, он лоснился от здоровья и просто дышал удовлетворенностью самим собой. Он только что убил здесь буйвола, неизвестно откуда взявшегося в этих местах, и сейчас лежал неподалеку от добычи. Буйвол был изрядно погрызен, и вокруг него уже крутилась пара молодых шакалов.
- Кто ты такой? – неуверенно спросила львица Феникс. – Здесь моя земля, разве ты не видел следы пребывания прайда? – Почему ты охотишься на чужой земле?
- Я хозяин этой территории, и вся добыча здесь моя, чужая львица. Если у тебя есть лев, ведь в прайде же должен быть лев, пусть придет, и я буду говорить с ним, а не с тобой, а ты отойди подальше от моего буйвола, и вообще, можешь убираться отсюда со своими львятами.
- Это моя территория, и глава здесь тоже я. И буйвол этот мой, а ты уйдешь отсюда немедленно и больше не вернешься, самонадеянный самец. – Уже более уверенным и напористым голосом заявила львица Феникс.
Лев был громаден и силен, он был сыт и самоуверен, и очень, очень опасен. Но львице было тошно смотреть на эту самоуверенность, а страшнее было то, что буйвол, убитый здесь, мог привести на эту землю людей, а потому его следовало срочно унести с этой земли или съесть вместе с костями, чтобы не осталось и намека на нарушение границ человека львами. И еще, львица не собиралась уходить со своей территории. Наглый самозванец, только что повелевавший львице, встал и пошел на нее вальяжно, словно бы собирался не схватиться с ней в смертельной схватке, а затеять с ней любовную игру полноправного главы прайда со своей законной женой. Он наступал и угрожающе улыбался.
Львица Феникс напала первой. Она прыгнула в сторону, а потом на гриву исполинского льва, она вцепилась в его горло зубами, а когтями старалась удержаться на могучем крупе. Лев в бешенстве взревел и мотнул головой. Львица соскользнула с его спины и снова вспрыгнула на нее. Огромными прыжками к ним подлетел Гордии и бросился на помощь матери. Два льва схватились мертвой хваткой. Ужас обуял львицу, ведь это был первый в жизни Гордии бой, он даже еще никогда не был на охоте! Она кусала и грызла зубами кожу на горле льва, а когтями отдирала его зубы от горла своего старшего детеныша. Лев ревел и, на миг выпустив горло львенка, снова впивался в него. Боковым зрением львица заметила, как маленький Джерн впился Моральду в левую ляжку и болтался на ноге льва, а лев дергал ногой и малыш, зажмурившись, трепыхался в воздухе, упрямо держа большого льва зубами. Васса прыгнула на голову Моральда и, хотя не могла ухватить ее из-за густой гривы, очень мешала нападать на своего брата.
- Хватит, - вдруг взмолился Моральд. – Я ухожу, сумасшедшие львоеды! Ррррр.
Он отпустил горло Гордии, который уже терял силы. Он осторожно стал высвобождаться из пасти Феникс, которая ослабила хватку. Он отполз, встряхнув головой и отбросив в сторону маленькую Вассу. Она ударилась о камень и мяукнула от боли. Джерн не мог отпустить ногу Моральда, один зуб крепко застрял в коже льва, и львица помогла ему высвободиться и отойти.
Моральд уходил, исходя кровью, к границе прайда, а львица и львята кинулись зализывать рану храброго Гордии. Гордии хрипел, тяжело дышал и лежал без сил: как только опасность миновала, он расслабился, и силы совсем оставили его. Львица лизала его горло, а маленькая львица Васса зализывала ногу, которую он распорол веткой, когда выпрыгивал из зарослей. Джерн плакал, сидя чуть в стороне:
- Гордии, не умирай, Гордии, Гордиииииииии.
К ночи у Гордии поднялась температура, и Львица не отходила от любимого котенка, хотя и не могла помочь ему ничем, кроме того, чтобы зализывать рану и отгонять зловредных насекомых. Васса и Джерн уснули, но сквозь сон иногда все же вздрагивали и рычали, а лапки их перебирали воздух, словно бы оба снова и снова нападали на непрошенного гостя. Гордии лежал, положив голову матери на лапу и иногда стонал.
Но Гордии не умер. Три дня он болел и не ел, и мать только отгоняла насекомых и вновь и вновь зализывала раны. Но на четвертый день он захотел есть. Буйвола ели общими усилиями, а остатки унесли за территорию прайда, и эти остатки давно испортились на жаре или были доедены гиенами и мелкими зверьками, а также муравьями и другими насекомыми. Львица заметалась в поисках еды, как вдруг Васса принесла ей несколько мышей, придушенных и еще теплых. Гордии съел их, скосив глаза на Вассу и не сказав ничего… И пошел на поправку…
- Все, - сказала львица Феникс детям в этот вечер. – Больше никаких львов на нашей территории. Гордии возглавит прайд, и больше никто не приблизится к нашему дому.

Мы с Маринкой прилетели на Остров рано утром.
У нас вьюжило, а здесь было тепло, пахло соленым морем, в небе носились зигзагами птицы, а на деревьях распустились разноцветные цветы с неизвестными нам названиями.
Мы вышли из автобуса, привезшего нас из космопорта, взяли свои нетяжелые рюкзачки и пошли в отель обживаться на ближайшие три дня.
Мы с Маринкой работали вместе, частенько пили офисный чай вдвоем или с Димкой, и вместе взяли отпуск на неделю, чтобы слетать на Остров и увидеть Красную Чайку, которая может говорить как четырехлетний малыш или как наши попугаи, а вот встает на крыло, лишь увидев свое третье лето. А еще нам рассказывали про Серую Рыбу Ом, которая совсем не чувствует боли, но больше самого моря любит людей и понимает человеческую речь.
Номер в отеле был аккуратен и выдержан в фиолетовых тонах. Не знаю, мне сказали, что местные островитяне принимают людей и обустраивают их так, чтобы им все напоминало их родные земли, но чтобы на Земле кто-то сделал гостиничный номер в фиолетовых тонах… по-моему – это не по фен-шую. Но на самом деле, подавляющее настроение не создавалось, и краски органично настраивали нас на приключения, отключали от офисной будничной жизни, и вообще, способствовали замечательному отпускному настроению.
Маринка села зашивать порвавшиеся в пути колготки, а я, выйдя из ванны, возмутилась и стала ее торопить:
- Брось ты это дурное дело, у нас всего три дня, дома зашьешь, пойдем скорее смотреть Горькое море, купаться и искать Красную Чайку!
Она не возражала, кинула колготки под подушку, сбросила с себя походные брюки и хлопчатую клетчатую рубашку, переоделась прямо при мне в яркий желтый купальник с черной тесьмой отделки, и сказала:
- Больше разговоров, я готова!
Она была поджарая веселая женщина, которая много повидала в этой жизни, и которая никогда не разводила философских разговоров, как я. Она, не глядя, запустила руку в рюкзак и вынула оттуда маску и складные ласты: у нее всегда был идеальный порядок во всем, зачем ей было искать, где у нее лежат вещи, понадобившиеся сию минуту? Испытав этот легкий укол зависти, я порылась в своем рюкзаке, тоже достала маску и ласты, наклонилась, чтобы достать из-под кровати пляжный тапок (который уже успела туда закинуть, садясь по-турецки на пушистый плед) и тоже встала.
Хотелось завернуть что-нибудь мудреное, чтобы замять свою такую паузу в сборах, но я решила отрешиться от всех офисных привычек, потому просто сказала:
- И я.
Мы вышли на террасу, выложенную из вполне земных плит аля бетон, и прямо от дверей номера увидели безбрежное море. То есть, прямо у отеля оно было совсем даже «брежное», одомашненное: это был искусственно прорытый канал от моря непосредственно к отелю, и можно было прямо из дверей номера прыгнуть в море, поплавать, не встретив ни одного опасного местного морского жителя, а потом вернуться в номер, принять душ и отправиться завтракать.
Собственно, именно это мы и собирались проделать, и где-то даже проделали. Маринка классно плавала, она стремительно переместилась на середину «моря», точнее, канала между нашим отелем и соседним, помахала оттуда рукой и, повозившись немного с маской, погрузила лицо в воду. Уж не собралась ли она прямо здесь искать Серую рыбу Ом, - усмехнулась я. Я поплыла неспешно и, вдыхая соленый аромат моря, смотрела над водой, откладывая момент погружения. Хорошо!
Над головой пронеслась стая темно-зеленых птиц – слишком быстро, чтобы разглядеть, но достаточно низко, чтобы понять: бояться людей или моря они не привыкли.
Так мы знакомились с морем еще с полчаса, я тоже успела опробовать маску, а Маринка – недвижно полежать на поверхности моря и медленно поплавать вдоль загораживающей сетки между каналом и собственно морем.
Мы вышли из воды и приняли душ в двух соседних душевых комнатах, перекрикиваясь через перегородку и взвизгивая иногда, когда теплая вода на миг становилась вдруг ледяной, потом горячей, а потом снова теплой.
Переодевшись к завтраку, мы отправились в ресторан отеля. Там у столика нас ожидал наш гид Роберт (имена работников здесь адаптировали под земные, я спросила его настоящее имя, но не смогла его повторить ни с третьей, ни с восьмой попытки, и согласилась называть его Робертом).
Он спросил разрешения позавтракать с нами, мы удивились, но, конечно, согласились. Пища была вся незнакомая, и, положив себе понемногу несколько разных кушаний на одну тарелку, мы пробовали, шутя и стесняясь, поскольку не знали, во-первых, правильно ли мы это едим, а во-вторых, как наши желудки в ближайшем будущем отнесутся к нашему поведению. Роберт вежливо подсказывал, чем и что посыпать и поливать, и называл то, что мы ели, русскими словами. Но груши не были грушами, макароны не были макаронами (разве что по форме), и все остальное тоже не становилось более знакомым от того, что это называли русскими словами.
Сразу из-за стола мы отправились на экскурсию с Робертом. Это была его работа, делал ее он привычно, профессионально и с удовольствием. Речь его лилась, и к акценту и некоторым нерусским оборотам русской речи мы быстро привыкли. Мы проходили по острову весь день, посмотрели и «городскую часть», и участки местных жителей, и еще много чего, и лишь под вечер поняли, что абсолютно не голодны, но устали насмерть.
Мы знали, что время здесь идет совсем не так, как у нас, и к вечеру здесь, на Острове, у нас было бы еще только пора обедать (это если по расписанию, а не по чувству голода). Мы устали, и Роберт видел это, и предложил просто посидеть у моря. Мы с радостью согласились, а когда подошли к воде, там обнаружили удобные лежаки и тут же все втроем устроились загорать.
Здесь нас ожидал неприятный сюрприз: ровно через 15 минут нам пришлось одеться и оставить открытыми только лицо и руки, иначе все остальные части наших земных организмов могли получить опасные ожоги. Роберт наблюдал за нами без любопытства, он каждый день принимал и провожал здесь земных гостей, и ничего выходящего за рамки его опыта мы сделать не могли.
Я подсела к нему и стала расспрашивать его лично о нем. Его рабочее время еще не закончилось, и он отвечал на все вопросы ровно настолько, насколько глубоко я спрашивала. Это было похоже на игру, и я старалась задавать вопросы одновременно просто, чтобы не возникло языкового барьера, и в то же время сложно, чтобы получить более полный и глубокий ответ. Я рассказала ему о своей любви к животным, и спросила о флоре и фауне Острова. Он отвечал, и рассказал мне о темно-зеленых птицах, которых я видела утром.
Он назвал их попугаями, но добавил, что они едят водоросли и умеют плавать, а гнезда вьют на воде, и в непогоду парой уносят гнездо на берег, прячут в зарослях деревьев, а потом, когда море успокаивается, снова несут гнездо на воду и кормят малышей только на воде. А если самец или самка погибает во время гнездования, птицы из стаи относят гнездо вдового попугая после того, как отнесут свое. И иногда они не успевают вернуться за вдовцом или вдовицей, и тогда птенцы погибают…
Мне показалось, Роберта зацепило то, что я говорила о животных и птицах, а не об украшениях из «ампира», который славился здесь. Говорили, он был мастер изготавливать из него самые удивительные вещи.
Ровно в момент, когда его рабочее время закончилось, он встал и стал прощаться. Маринка была в море, и он должен был попросить ее выйти из воды, поскольку в темное время островных суток безопасность не гарантировалась, а он за нее отвечал. И тогда я перебила его в намерении позвать ее и сказала:
- Роберт, Вы не могли бы показать мне что-то, чего не показываете в рабочее время, что не входит в Ваши прямые обязанности. То, что любите Вы сами, то, что занимает Ваши вечерние часы.
- Не хитрите, моя дорогая, мне не положено работать с туристами в нерабочее время. Кроме того, у Вас будут проблемы с карантинной службой.
- Нет, Вы не так меня поняли. Я говорю о Ваших увлечениях, возможно, о домашнем любимце, или Ваших талантах певца или танцора…
Об ампире я не сказала ни слова умышленно, потому что получила бы ровно ампир и все. Я смотрела на него в ожидании отказа, но он сказал, подумав минуту:
- Хорошо, я покажу Вам своего любимца, не домашнего, морского…
У меня перехватило дух – неужели Грустная Рыба Ом? Это было слишком здорово, чтобы оказаться правдой.
Роберт отвернулся от меня и крикнул:
- Марина, наступил вечер, Вас не предполагается в море в это время.
Вот как завернул. Ее в море не предполагается! Маринка нырнула в последний раз и медленно подплыла к берегу. Сняла ласты и, отряхнув капли с волос, подобно кошке или львице, подхватила легким жестом полотенце и отправилась в номер, в душ. Пройдя несколько шагов, обернулась, помахала мне рукой с лукавой улыбкой и пошла, больше не оборачиваясь.
Роберт повернулся к морю и издал похожий на свист, а может быть, на дельфиний ультрасигнал, звук. Сначала ничего не происходило, но потом (я сразу вспомнила Пушкинского Старика с его Золотой рыбкой) темнеющее море всколыхнула стрелка пены от ограждения в нашу сторону, и крупное тело серой рыбины, прорезав волну, оказалось неподалеку от берега. Рыба высунула нос из воды, как дельфин в океанариуме, и мотнула им справа налево. Роберт сел на корточки и протянул рыбе угощение в ладони. Она приняла его солидно, неспешно, и потерлась усатой мордой о его руку.
Роберт бережно взял ее на руки и погладил по жабрам. Она не сопротивлялась и не пыталась вернуться в воду, а закатила большие глаза с серыми длинными ресницами и мерно дышала в руках островитянина. Казалось, он взял на руки лысую кошку, и та зажмурилась от почесывания шейки. Роберт говорил ей что-то тихим голосом, а Грустная Рыба Ом (это действительно была она) слушала и хлопала ресницами, вернее, не хлопала, а словно бабочка крыльями, мерно покачивала ресницами, закрывая и открывая глаза.
У нее были голубые глаза с разрезом, похожим на человеческий, и это была ну совершенно неправильная рыба: такая же неправильная, как еда за завтраком. Она называлась рыбой, но она не обжигалась от рук человека, не вырывалась и не задыхалась без воды!
Я тихонько спросила, подойдя к Роберту сбоку совсем близко:
- А она понимает, что Вы ей говорите?
- Конечно, - спокойно ответил Роберт. – Иначе - зачем бы я ей это говорил?
- Но она же не отвечает, откуда Вы знаете?
- Она смотрит на меня, - так же спокойно словно бы удивился Роберт. Видимо, я задала глуповатый вопрос, с его точки зрения, но я была гостья…
- Можно ее погладить? - так же тихо спросила я.
- Спросите у нее сами, это невежливо, она не вещь.
Я, немного озадаченная, обратилась к Рыбе Ом.
- Можно мне погладить Вас?
Ее ресницы снова сделали бабочкин взмах, и когда я посмотрела в ее глаза, я вдруг поняла, что она согласна, и словно бы шорох пронесся в моей голове. Я поняла, что она отвечает мне прямо в мозг, и я понимаю ее! Я протянула руки так, словно бы она попросила меня об этом, а Роберт, как само собой разумеющееся, передал мне красавицу Грустную Рыбу Ом.
Я понравилась ей, она хотела ко мне на руки, она разрешила мне взять ее и готова была говорить со мной! Я не знала, как реагировать, держала ее в руках, как годовалого ребенка, и уже ничего не говорила, а словно бы заглядывала в то, что хотела узнать.
И я понимала, что у Рыбы Ом есть гнездо в море, среди кораллов, и я понимала, что это не такие кораллы, как на Земле, а они только называются кораллами для моего понимания, а это неправильные кораллы Острова. И вдруг понимала, что там у нее есть дети, и она их любит, и я не знала, сколько там детей, потому что и Рыбе не приходило в голову сказать мне, сколько их было, или вообще подумать о том, чтобы их считать. Я вдруг поняла, что Рыба Ом поняла, что я с другой планеты, и она знает, что я прилетела с Маринкой, и что Маринка здесь рядом в отеле, и мне вдруг показалось, что Рыбе Ом стало грустно от этого знания. И мне захотелось оправдаться, защитить Маринку, которая ни в чем не виновата и даже не знает о том, что мы сейчас разговариваем с Рыбой Ом. И мне показалось, что Рыба говорит мне отнести ее в номер отеля, и она хочет увидеть Маринку.
Я посмотрела на Роберта и хотела спросить, не хочет ли он пойти к нам в номер отеля выпить чаю. И я имела в виду добрый русский церемониал - чай, и знакомство Грустной Рыбы Ом с Маринкой, а Роберта я звала, потому что он мне казался удивительно родным и близким, как далекий старший братишка, и без него беседа с удивительной Рыбой с длинными ресницами казалась невежливой, некорректной. И я чувствовала благодарность к Роберту за то, что он познакомил меня Рыбой Ом – вот так удивительно коротко, и показал мне способ общаться через мысли, и за то, что я вообще оказалась на этом Острове, и просто за все на свете, благодарность переполняла меня без всяких дополнительных причин, и он читал это в моих глазах и смотрел на меня невозмутимо и мудро.
Роберт ответил на незаданный вопрос:
- Я не могу пойти к Вам в номер, и у меня есть дома дела, и я должен идти. Но Вы можете взять Рыбу Ом к себе в гости, а через три-четыре часа вынести ее и выпустить в море, иначе ее дети будут голодны, и Рыба Ом будет грустить.
Он, не дожидаясь ответа, повернулся ко мне спиной и ушел. Мне показалось, что он все же расценил мое желание пригласить его как непристойное предложение. Я негромко и смущенно попрощалась и пошла в номер со своей гостьей.
Маринки не оказалось, видимо, она ушла в ресторан отеля, там намечалась вечеринка, а меня не позвала, видимо, из деликатности, предоставив провести вечер с Робертом. Я усмехнулась, а Рыба Ом удивленно взмахнула ресницами. Она не поняла, что такое из деликатности, и я не нашлась, что подумать, чтобы ей объяснить. Я взяла большое блюдо с тумбочки, положила на нее гостью (руки изрядно подустали-таки от ее веса), и села рядом в кресло. Я поняла, что Рыба Ом не против бы поесть, открыла холодильник и нашла там на тарелочке маленькие кусочки «рыбы», подобные тем, которыми угощал ее Роберт.
Рыба брала кусочки из рук аккуратно, и ее на удивление большие мягкие губы, подобно губам какой-нибудь медузы или живого коралла, оставляли на пальцах влажные следы, и они не были противны, как слюна, они были как поцелуи рук, нежны и трогательны.
Так пролетело два или три часа, потом Рыба Ом «сказала» мне, что ей пора. Я взяла ее на руки и понесла к морю. На берегу все было в огнях, теплый воздух пал цветами, обстановка напоминала Крым, или Египет, или Финский Залив вечерней закатной порой. В душе поднимались обрывки воспоминаний и ассоциаций… «Все было и так, и не так» - как говаривал мне один хороший человек о своем прошедшем романе.
Я опустила ее в воду и снова поймала себя на том, что жду, что она рванется на свободу и исчезнет, как мелочь, которую мы выпускали на рыбалке в детстве. Но она покачалась в воде, чем-то напомнив дельфина, и не спеша двинулась к ограждению, вокруг ее спинного плавника не было пены, просто такая серая спина и плавник солидной Грустной Рыбы Ом.
Я пошла в номер, взяла книгу, вспоминала этот короткий по земным мерками и длинный по здешним день, и не читала, конечно. Пришла Маринка, стала рассказывать о шоу, одновременно разбирая вещи из рюкзака и аккуратно развешивая и раскладывая их в шкафчик. Я усмехнулась снова, отметив себе, что она ищет следы пребывания здесь Роберта, но не стала ей ничего говорить – пусть ищет, кто же против? Она как бы невзначай переставила на место блюдо из-под Рыбы Ом, наверняка отметила, что еды на блюде не было, и наверняка удивилась тем следам, которые там были, но ничего не сказала, а продолжала балагурить. Я сидела в кресле и тихонько прикалывалась ситуации.
Потом она все же обернулась ко мне и прямо спросила:
- А что, Роберт здесь не был?
Я расхохоталась, и она через миг тоже! Мы стали подтрунивать друг над дружкой, «а я-то уж решила!», «а ты-то уж подумала!», а потом достали фрукты из холодильника и сели перекусить. Здесь стоял вполне так на вид земной телевизор, и мы включили его посмотреть, «шо кажуть на Острове», как выразилась моя спутница.
На деле в комнате стоял вполне серьезный аппарат, принимающий как земные телепередачи, там и изделия Острова. По первому каналу показывали островной фильм, и сейчас шла сцена из вполне земных анекдотов – о том, как муж возвращается, а там любовник. Говорили не по-нашему, но суть была предельна ясна, любовник выпрыгнул из круглого окна в море, муж схватил агрегат и стал из него громко палить, а Маринка переключила канал. Здесь все было гораздо интереснее: в другом фильме, земном, итальянском… происходило то же самое: муж застал любовника у жены и земляне импровизировали в том же духе. Любовник был обаятелен, жена находчива, муж смешон. На заднем плане что-то взорвалось, вспышка заставила мужа подпрыгнуть, выглянувший в окно любовник обернулся с черной чумазой физиономией.
Мы переглянулись, и Маринка снова переключила канал. Рассказывать дальше? Там показывали «Ирония судьбы, или С легким паром», как раз когда возвращается Яковлев. На этот раз канал переключила я и увидела, как два бегемота выясняют отношения, а бегемотиха крутится в грязи рядом…
Я выключила телевизор.
Мы легли спать, и в потемках Маринка рассказала мне о местном товарище – земном туристе или работающем здесь землянине, я не вникла – который был в баре. Засыпая, я все видела Рыбу Ом, берущую из моих рук кусочки «рыбы».
Утром мы встали и пошли смотреть базар и сувениры. Интересного хватало, но рассказывать об этом мне сейчас лень, потому просто расскажу о вечере и утре, чтобы не рисковать наскучить вам длиннотами своего рассказа.
Мы вернулись в отель после ужина, Роберт ушел ровно тик-в-тик, а за Маринкой зашел некий молодой человек, а его приятель переминался с ноги на ногу под окнами нашего номера. Я идти не захотела, сказала, что устали ноги, а как только они ушли, побежала к морю звать Рыбу Ом. И – о чудо – она приплыла на мой зов!
Я взяла ее на руки, пребывая в некоторой эйфории от такой удачи, а Рыба Ом осведомлялась у меня о том, как прошел день и сказала ли я Маринке о нашей встрече. Я призналась, что нет, не сказала, и мне показалось, что Грустная Рыба Ом опять вздохнула. Мы пошли в номер, и я снова кормила ее «рыбой», а она рассказала мне старинное морское поверье о том, что раньше Рыбы Ом чувствовали боль, но потом случились страшные события в море и на берегу, и Рыбы Ом утратили такое свойство. С тех пор они разучились любить своих детей, бояться акул и радоваться восходу солнца.
Я слушала ее островитяно-морской рассказ и думала о своем, там, на далекой земле. Я не прочь была бы пройти через что-то, чтобы перестать чувствовать боль. И уж поверьте, я бы не разучилась тогда любить, бояться и радоваться!
Не знаю, что случилось потом, но, видимо, я уснула, продолжая слушать Грустную Рыбу Ом и вспоминая и переживая свое, близкое и наболевшее…
Когда я проснулась, я лежала в своей постели, накрытая мягким пледом… а Грустной Рыбы Ом нигде не было! Я ужаснулась, вспомнив ее голодных детей, и вскочив (резкое сердцебиение заставило меня остановиться и немного прийти в себя, задерживая дыхание и придерживая аритмично вздымающееся из-под грудной клетки сердце), побежала в душ, туалет и на порог номера искать свою гостью. И – о, ужас! – я нашла ее.
Она лежала на боку на блюде, в котором я ее оставила вечером. Живот ее был вспорот, половина мяса от хребта до живота (брюхом я не могла назвать часть рыбы даже сейчас) вдоль костей вынута, кишки Маринка вынимать не стала, и они торчали и подсыхали на взошедшем уже солнышке. Рыба была жива, она смотрела на меня грустными глазами и хлопала плавными движениями ресницами на грустных глазах. И – или мне показалось? – ей было больно!
Маринка вышла из моря, подобная русалке – поджарая, красивая, блестящая, отряхивая свои волнящиеся волосы – и сказала:
- Доброе утро! Где это ты взяла такую огромную рыбу? Ты ходила в город? Прикинь, я стала ее чистить, а она вдруг открыла глаза! Я ее огрела по голове, а она все равно была жива! Мне как-то не по себе стало живую-то рыбу чистить, я мясо повытащила с одного боку, а остальное не трогала. И такое чувство было, что она плачет от боли, кошмар какой-то! Что за странные здесь флоры с фаунами! Я пожарила там немного рыбьего мяса, пойдем…
Она осеклась, посмотрев мне в глаза.
Только что я хотела просто убить ее, а сейчас стояла и смотрела на нее, не зная, как поступить…
- Что ты наделала? – сказала я, наконец. – Это же Грустная Рыба Ом! Она же как человек, она же… у нее дети, в конце-то концов…
- Голодные, - прибавила я зачем-то после небольшой паузы.
Я подошла к Рыбе Ом и взяла ее на руки… Поправила ей кишки, ужасаясь тому, что делаю и… услышала ее голос в мозгу:
«Не печалься, - говорила Грустная Рыба Ом. – Мне больно, впервые с тех самых времен больно, понимаешь? Отнеси меня Роберту, а когда он поможет, сама отпусти меня в море. Твоя подруга не виновата. Просто теперь мои новые дети будут знать боль. И любовь, и страх, и радость…»
Я сделала, как она сказала… но Грустная Рыба Ом умерла на руках у Роберта. Он смазывал ее чем-то, пробовал склеить живот, морщился от боли, когда она кричала ему в мозг. Он выпустил ее в море мертвую сам, покачивая головой и не глядя на меня. Он ничего не говорил с момента, как я принесла ему рыбу и до момента, пока рыба пошла ко дну.
Тогда он посмотрел на меня официальным взглядом и сказал:
- Ваш автобус будет через час. Всего вам хорошего и передавайте привет Марине.
Я не передала ей привет. Мы ехали в автобусе молча, потом, не разговаривая, вернулись на Землю, а потом я уволилась, чтобы больше не видеть Маринку никогда. Но я была не права – ведь Рыба Ом знала, на что шла, знала зачем…
А Маринка не знала. И она не собиралась убивать Грустную Рыбу Ом. Она пришла домой, увидела на блюде рыбу и уставшую меня, и решила просто пожарить рыбы к завтраку, не более того. В чем была ее вина?
А Грустная Рыба Ом? Возможно, она сама знала, зачем приехала на остров земная мессия Маринка, сама стремилась попасть под ее нож… Зачем она рассказала мне свою старинную историю? Может быть, она верила, что сможет вернуть своему роду утраченную способность любить, бояться и радоваться? И может быть, она вполне готова была пройти ради этого через боль. Она могла надеяться выжить и вернуться в свой мир… просто у нее не получилось… или у меня… или у Маринки… или у Роберта… у нас…
В тот вечер Маринка видела Красную Чайку, и она мне пробовала рассказать об этом как-то за чаем в офисе…
Но это уже совсем другая история.

2 марта в 18 часов в Кронштадтской городской библиотеке состоится мой первый за последние 20 примерно лет творческий вечер. Приглашаю всех желающих, а также доброжелателей и яростных критиков. Вход бесплатный.

Смотрела на стекло машины впереди:
Оно цветами все переливалось.
Как будто жег огонь в большой груди
Водительницы, что в свой руль впивалась.
А просто в небе плыли облака
И солнышко боками прикрывали,
Текла вокруг машинная река,
А пешеходы вплавь пересекали.
И извивали плавно корпуса,
И проплывали между корпусами,
И куртки надували паруса,
И сумки бились в бамперы носами.
А Морриконе тихо тешил слух:
Отчаянно, восторженно, тревожно.
Я выгоняла из салона мух:
Чтоб не размазать - тихо, осторожно.

Душа, как оголенный провод,
А Вы опять ее - руками!
Да разве я давала повод?
Я даже не знакома с Вами!
Не смейте трогать, Вашей болью
Могу ответить искрометно,
И со своей смертельной ролью
Я справлюсь ярко, беззаботно...
В своих ежовых рукавичках
Вы кажетесь неуязвимым,
Но я - не скат, и я - не спичка,
Не смейте! Проходите мимо!
И Вы ушли, я защитилась,
Куда девалась Ваша смелость?
А может, зря я током билась?
Так в изоляцию хотелось...

Сначала из вечера в вечер,
Потом из недели в неделю:
«Когда же я папочку встречу?»
Замучил такой канителью…
А ежевечерние сказки
Сменились любви объясненьем,
Сквозь шепоты мальчика ласки
Я чувствую страх в изумлении:
«Люблю тебя, мама родная!
Ведь ты меня, правда, не бросишь?»
Обида и ужас сжимают:
«Нет-нет, никогда, мой хороший!»
Сестричка мальчишку целует,
Сочувственно мне улыбаясь,
Какого же им… обалдуя
Такая вот мудрость досталась?
Когда разрушается детство,
А папа любил – и не ходит,
И мама куда-нибудь деться
Сумеет, уйдя на работу.
К кому он тогда прислонится,
Кому свои тайны расскажет?
Отцы забывают их лица…
А мама… Лишь рядышком ляжет,
И будет смеяться натужно,
И гладить вихры и ладошки…
Потом засопят они дружно,
А мама поплачет немножко…

Твой звонок подобен встрече в подворотне:
Подошел, тихонько трахнул и ушел,
Я не билась, не кричала в ручках потных,
Я смеялась и кричала: «Хорошо».
Что ж ты пишешь и мой новый номер хочешь?
В подворотню эту снова не спешу,
Может, сам на мою фотку… похохочешь,
Без меня, а я другого поищу…